Иногда в практике встречаются случаи, которые на первый взгляд выглядят как обычный запрос про агрессивное поведение ребёнка. Учитель жалуется: первоклассник дерётся, может замахнуться на взрослого, ругается матом, показывает непристойные жесты, портит тетради одноклассников, срывает уроки. Параллельно заметны выраженные трудности в обучении — слабый счёт, чтение, низкая учебная успешность. Мать реагирует криком, отношения в семье дисфункциональные.
Внешне всё чинно — конкурсы, грамоты, проекты, а под поверхностью клубятся альянсы, отвержения, маленькие детские драмы. И психолог нередко оказывается тем самым человеком, который видит чуть больше других.
Ситуация, знакомая многим коллегам, на консультации мама делится переживаниями о дочери и её непростых отношениях в классе. Психолог, желая помочь, опирается на социометрию, объясняет статус ребёнка, рассказывает о групповой динамике… а спустя время приходит учитель с неприятным вопросом: "почему родители говорят, что в классе неблагополучие?" И вот здесь начинается разговор не про вину, а про профессиональные границы.
Это вопрос, который регулярно возникает в школах — и почти всегда неслучайно. Обычно он появляется там, где начинают считать нагрузку специалиста по логике учительского расписания: уроками, «часами», окнами. И тут возникает старая путаница: рабочее время психолога — это академические или астрономические часы?
Ответ простой: рабочее время педагога-психолога учитывается в астрономических часах.
«Девочка, 10 лет, очень остро реагирует, когда на неё смотрят одноклассники. Может закричать, расплакаться, эмоционально вспылить. Дети её специально провоцируют. В классе считают “странной”. Что с ней происходит и как помочь?»
На первый взгляд взрослым может казаться, что ребёнок «слишком эмоциональный», «истеричный» или «хочет внимания». Но в подобных ситуациях важно смотреть глубже.
Очень часто за такими реакциями стоит не плохое поведение, а состояние хронического социального напряжения. Ребёнок начинает жить в постоянном ожидании:
кто посмотрит, кто засмеётся, кто сейчас что-то скажет.
Психика буквально переходит в режим повышенной настороженности. Девочка начинает постоянно сканировать пространство вокруг себя, болезненно реагировать даже на нейтральные взгляды и замечания. А класс быстро закрепляет за ребёнком роль «не такой».
Иногда в школе говорят: *раз медиацию можно включить в деятельность службы сопровождения, пусть этим занимается психолог.* Звучит логично. Но именно здесь начинается профессиональная тонкость. На первый взгляд медиация похожа на ещё одно направление работы рядом с профилактикой, просвещением и коррекцией. Но нет. Это другая роль.
Педагог-психолог помогает понять причины трудностей, сопровождает, иногда защищает интересы ребёнка. Он не нейтрален — и в этом ценность его профессии.
Вопрос: если в школе есть ребёнок с агрессивным поведением или иными поведенческими трудностями, где это правильно рассматривать — на ППк или Совете профилактики? И нужен ли приказ о сопровождении?
Чаще всего начинать стоит с ППк.
Если ребенок испытывает трудности поведения, социальной адаптации, саморегуляции — это прежде всего вопрос психолого-педагогического сопровождения. На ППк можно рассмотреть случай, определить причины трудностей, решить, какие специалисты подключаются, нужен ли индивидуальный маршрут помощи.
Иногда школьный конфликт выглядит как спор о конкретном поступке — учитель был резок, родители написали жалобу, администрация вмешалась.
Но если посмотреть глубже, часто это уже не частный случай, а разворачивающийся треугольник Карпмана.
Это психологическая модель, в которой люди бессознательно занимают одну из трех ролей: агрессор, жертва и спасатель.
Сначала всё выглядит просто.
Есть «виноватый» — например, учитель, на которого жалуются.
Есть «пострадавшие» — дети и родители.
Есть те, кто должен спасать ситуацию — администрация, психолог, надзорные органы.
Но дальше начинается самое интересное.
Учитель неожиданно сам начинает чувствовать себя жертвой давления.
Родители из обеспокоенных защитников превращаются в обвинителей.
Администрация из спасателя может стать преследователем.
А психолог, пытаясь «разрулить», рискует оказаться втянутым в чужую борьбу. И роли меняются местами бесконечно.
Когда ребёнок говорит: «Я ненавижу воспитателя/учителя». Что делать психологу?
В практике педагога-психолога такие высказывания всегда требуют не тревоги и не немедленного вмешательства “на стороне кого-то”, а профессионального удержания позиции.
Ребёнок в беседе говорит: *«Я ненавижу воспитателя. Она меня ругает, не даёт наклейки, критикует и ставит двойки».*
Первая реакция начинающего специалиста часто одна из двух крайностей: либо срочно защищать ребёнка, либо обесценить сказанное: *«ну дети многое придумывают».*
И то, и другое методически неверно.
Я испробовала, как мне кажется, все ресурсы: и классные часы, и индивидуальные беседы, и родительское собрание в формате круга сообщества. Кстати, родители не увидели проблему в конфликтной ситуации в классе — они посчитали, что основная проблема заключается в несплочённости коллектива.
Наблюдая за одним из мальчиков, у меня складывается впечатление, что ему начинает нравиться находиться в роли жертвы. Он практически в каждом взгляде, жесте, улыбке своего оппонента видит подвох в свою сторону, даже если для этого нет никаких оснований. Были случаи, когда выяснялось, что он искажал происходящее, даже зная, что ситуацию можно проверить по камерам. Что в данной ситуации можно ещё сделать? Как добиться хотя бы «худого мира» между ними?"
Ответ:
Это уже не конфликт, а устойчивый конфликтный сценарий, который закрепился. И сейчас важно работать не «на примирение», а на перестройку системы отношений.
Вы точно хотите удалить выбранный товар? Отменить данное действие будет невозможно.
/s2.siteapi.org/e8416c39d83b410/img/514jvce93ew4gswkgww4gosggkc4wc)